Мысль очень простая и ясная, нормальная мысль. Конечно, мы все разные. Один верит в Бога, другой думает о том, что такое верить в Бога, третий не думает о том, что такое думать о том, что такое верить в Бога. Все разные, но дело делаем одно. А какое дело мы делаем? Театр - оно называется.

Оно имеет свою реальность. В том-то всё и дело, что искусство собраться вместе, связано с тем, что мы не секту образовали. Если бы мы образовывали секту, то этот вопрос был бы очень су­щественным. «А вправду, товарищи, или господа, или ... братья, а братья ли мы?!» Я понимаю этот разговор. Но мы же не секту орга­низовали, это не сектантская организация. Об этом и идет речь, это надо на слух ловить, мне кажется, это ясные вещи.

– Я не знаю, чем мы занимаемся, сверх-сверхзадача?

– У Станиславского спроси, он придумал этот термин.

– Что мы делаем?

– Я сейчас объясню тебе это в последний раз, и больше этого объяснять не буду. Как ты думаешь, можно ли сделать театр, не играя в игры с государством? Я не знаю, как сделать театр, не играя в игры с государством. Просто не знаю! А чем мы занимаемся – это очень просто. Театром подвижных структур, тебе это что-нибудь говорит?

– И да, и нет.

– Ты слышал об этом что-нибудь? Есть же еще интуиция на то, чем мы занимаемся, но есть по этому поводу и теория, если угодно. Есть, кроме всего прочего, просто общее чувство на дело, которое мы собираемся делать, на Театр. Дальше есть более конкретные вещи, есть «Мизантроп» в определенном разборе. Мы собрались вместе, чтобы отразить или познать эту жизнь средствами именно этого искусства, не другого, а этого. Поэтому мы и называемся – «Театр Театр». Ему можно и жизнь посвятить. Пытаясь овладеть этим искусством, стать мастером этого искусства или антимастером, не суть. И находить в освоении мастерства наслаждение. Это не единственное, я просто перечисляю.

Искусство бесполезно, нет у него пользы, это ясно. Тот, кто это не понимает, тот в него и не идет – такова природа! Тот, кто не отвечает на эти вопросы, тот, наверное, и не идет на это житие.

– У меня создаётся такое впечатление, что здесь собирается банда безбожников.

– А зачем ты здесь находишься? Спали нас огнем учения! Про что ты говоришь, про Бога? Если ты решаешь дела собственного самолюбия и пользуешься Богом, тогда это ты безбожник, я пытаюсь говорить с тобой искренне.

– Чем мы здесь занимаемся?

– Хуи валяем.

 

(Перекур.)

 

– Когда ты занимаешься театром, дело это неестественно по отно­шению к жизни. Когда ты в жизни употребляешь слово «искусство», то дальше ты встаешь перед выбором: жить или заниматься искус­ством. Мы занимаемся тем, что как бы превращаем собственную жизнь в искусство. Или ты будешь проживать собственную жизнь, превращая ее во что-то другое. Обсуждается только один вопрос: какое искусство?

Уже несколько раз ставился вопрос: как должен существовать театр? Например, Васильев считает, что театр — это монархическая организация, и ничего плохого в этом монархизме не находит.

Может быть, это республиканская организация, как Афины?

Тогда дайте мне рабов!

– Надо провести ретроспекцию, определить генезис.

– У этого дела, как это ни парадоксально, существует определенная история. Чем реальнее становится дело, тем реальнее оказывается эта история. Она требует к себе чувства дистанции. История эта начиналась в квартире Никиты Михайловского, он сам об этом даже не догадывался. У идеи есть рождение, также как у человека. Есть рождение, есть имя у этой идеи, никуда от этого не денешься. Произошло это давно, даже очень давно на этой квартире, даже ещё до рождения этой идеи, четыре года тому назад, как минимум. Именно четыре года тому назад, встретились те люди, которые в результате начали об этом говорить: Женя, Анжей, я, Никита. От этого никуда не денешься. Я не говорю, что я им памятник буду ставить или голову рубить. Разговоры по поводу театра начались в нашем кругу, среди нас четверых. Они были не о театре, мы это называли «болтологическая академия», в ней еще участвовал Коля Морозов, масса других людей. То есть, это была тусовочная жизнь квартиры Никиты, домашнее развлечение. Люди варились в разных системах, всё это была одна компания, связанная жизнью, судьбой, общими интересами, общей ванной, постелью - всем. Компания есть компания, у нее свои законы.

А у меня была своя жизнь, своя история, я жил и учился в Москве. Я в тусовках не участвую. Потом однажды приехал в Москву Никита и попал на «ночь любви». Если точнее, это была классная ночная репетиция. Мы репетировали «Каприччиос». Никита у меня не спрашивал, для чего. Эта работа создана по мотивам документального материала, по истории судьбы Иосифа Бродского, – о московском ущербном диссидюге, который очень любит Мандельштама. Убиенный, убогий диссидюга выходил на Патриаршие пруды, бродил, попадал на «флэтуху», «сейшн» ...

Мотивы омосковившегося Бродского — его играл я. Сидел такой мальчик - поэт, у него все друзья отъезжают - вечная история. Баба, которая кинула – сумасшедшая - её Марина Пыренкова играла, но при этом он ее любит. История с тьмой. Фантасмогория, которая его всё время сопровождает, – клоун, дворник. И у меня уезжал друг - Никита - навсегда, и я его шел провожать, он уезжал, а я оставался. Я оставался и меня начинали судить за то, что я оставался. Вот тут-то и были документальные материалы суда над Бродским, и все мои слова на суде были реальными словами суда над Бродским, а потом маня начинали бить, а внутри у меня - в пузе, под 20 одежками - жил магнитофончик, там играл Бах; кстати об одежках, когда чучело это просыпалось, оно напяливало их на себя одну за другой в течение пяти минут, зритель завороженный смотрел – чистый, классный эпизод. «Ай, да Пушкин! Ай, да молодец!» Меня начинали судить и отнимать у меня моего Баха, вот такой страшной, реальной потасовкой заканчивалась эта 45-минутная история. На этой работе, на этих темах мы с Никитой и сошлись, причём сразу стало ясно, что ни о чём особенном болтать и не надо. Просто - раз, два, три, четыре! Эта работа делалась в определенной эстетике, там участвовала особая компания. Конечно, это связано с группой крови и с чем-те еще, что неизвестно, что остается тайной и промыслом Божьим. Эту работу восстановить – раз плюнуть, я её до сих пор чувствую.

Это были начатки, осознанные поиски того, что я называю театром подвижных структур. Но я пошел учиться для того, чтобы «напрячь» противоположный театр. Это разговор на уровне образа, а не на уровне теории, которая вырабатывалась дальше, в реальной практике другого театра, который сегодня стал фундаментальным.

Но что-то основное можно сказать. Это была некая зона, которую можно было реально услышать. Заделать такую зону - это и есть положить основание театру.

Дальше я понял, что на протяжении одной ночи, одного дня, потом еще одной ночи, еще одного дня – месяца – может су­ществовать эта зона. Если ты думаешь, что я сделал один этот отры­вок, ты глубоко ошибаешься. У меня было много опытов, их было трудно сохранить, но потом я понял, как это сделать. Основанием для этих опытов было одно - сходятся люди одной группы крови, это обязательное условие. Люди, не задающие друг другу вопросов, живущие определенным образом. Здесь не было догм.

Дальше я это попы­тался превратить в теорию. Как мы превращаем собственную жизнь в теорию? Да очень просто! Мы о ней задумываемся и пытаемся макси­мально честно, искренне для себя, ответить, что она собой представляет. Это и есть анализ, другого не может быть. Хотя иногда мы придумываем, а потом осуществляем, так как в жизни, такое тоже бывает.

А что в Питере? Здесь-то шла своя жизнь. Я обитал у Никиты, бывал у него по разным причинам. У Никиты я познакомился с Женей и Анжеем. Но никакого особенно большого разговора о театре во время всех этих знакомств не случилось.

А два года назад на Таганку приехало вдохновенное существо, вошло в «Серсо». Это был Женя. Мне тогда даже в голову не приходило, что идею «Театра Театра» можно реализовать. Это никому тогда не приходило в голову. Кроме этих двух ленинградских безумцев. В какой-то момент Женя сказал: «Надо срочно сделать театр».

Мы поняли, чего хотим, что у нас есть собственная теория, есть для нее база, есть, наконец, такая общность, ясны люди, которые внутри нее существуют. Эта наша теория - теория нового романтизма - имела реальное начало - Академию болтологии, которую реализовывал Никита…

Кстати о болтологии. Болтология суть наука о болтовне, болтовня суть предмет болтологии, болтология суть лучшее средство от идеологии, идеология... пояснения не требует, как всякий суррогат буржуазной культуры. Болтологическая академия возникла и мощно развивается в городе Сонг-Петербурге, конкретнее - Леннонграде, пять с небольшим лет назад. Ну что можно сказать о болтологической академии: имеется отделение трёпологии, руководит отделением крупнейший трёполог страны Никита Михайловский. Отделением проведен ряд существеннейших исследований в области спонтанного говорения, спонтанного мышления, спонтанного размышления, спонтанного двамышления, спонтанного тримышления и так далее. Впрочем, мы думаем посвятить деятельности академии особую работу так же, как и такому уникальному явлению, недавно возникшему в зоне неороманти­ческого сознания, как театр «Doors», театр, вобравший в себя всю тра­гичность, и даже, не побоюсь этого слова, всю гримасность сегодняшнего, вчерашнего и завтрашнего дня.

Мы с Анжеем импровизировали, и так родился нью-вейв, который мы демонст­рируем, – все это было включено в теорию и практику театра. Мы стали это реализовывать. Весной надо было уже приступать. А я в Москве ворочался в своих делах, Анжей с Никитой и Женей в Ленинграде всему городу говорили, что скоро у нас будет театр. Город отвечал: «Конечно! Очень интересно, ну-ну-ну!» В результате из всего города откликнулось несколько человек, а все остальные говорили: «Да?» – и смеялись, а потом говорили: «Бу», а потом говорили: «Ба!»

Вот и я воспользовался этой историей, чтобы что-то раскрыть.

Конец 80-х