«Театр», 1989, № 11

Б. Ю. Для меня это очень сущест­венно — Свободный университет. Мне нра­вится, что придумана форма, где образова­ние оторвано от огромной вереницы всяче­ских инстанций, манипуляций, сложностей, на которые натыкается человек, стремящийся к постижению сущности. Ведь это Свобод­ный университет искусств, а в сфере искус­ства бумажка, подтверждающая так назы­ваемую «профессиональную пригодность», на практике ничего не гарантирует. Сама эта формула «профессиональная пригод­ность» подвергается сейчас большим сомне­ниям. Необходимо реальное образование.

Я сказал ребятам, что в первый год постараюсь учить их тому, что получил от своих учителей (А. Эфроса, А. Васильева): работе на площадке, работе с текстом, со сло­вом, требующей восприятия текста как структуры, построению диалога на сцене, этюдному методу и так далее. А потом при­дет время соединения этой глубоко профес­сиональной работы с вольной, уличной жизнью, вольным пребыванием молодого чело­века в сфере своих собственных фанта­зий, овеществление их в виде шестнадцати­миллиметровых фильмов, видеонабросков, постановок на сцене, в виде теоретических статей, сценариев... Полагаю, что каждый год мы будем издавать сборник всех лите­ратурных работ студентов. На мой взгляд, литературная работа — художественная, критическая, вплоть до занятий по семиоти­ке, — является важнейшим моментом обу­чения, потому что интеллектуальный потен­циал режиссуры, накопленный сейчас нашим отечеством, абсолютно неудовлетворителен. Конечно, здесь необходим доступ к зарубеж­ной теоретической литературе и аудиовизу­альной информации.

Хочу сказать о педагогах. Мастер­ской организационно руковожу я, но на абсо­лютно паритетных со мной началах в нее вхо­дят: Игорь Алейников (курс по истории авангардного кино и работе с 16-мм каме­рой), Андрей Кузнецов (пластика и аудио­визуальная культура), Вадим Драбкин (ин­дивидуальное видео), Андрей Безукладников (теория и практика фотографии). Историю «попса» будут читать магистры «Театра-Театра» Антон Захарищев-Брауш и Евге­ний Калачёв. Глеб Алейников будет вести курс по истории постмодерна, мой брат Рустам Юхананов — по философии. Кроме того, мы собираемся привлечь к преподава­тельской деятельности режиссеров «парал­лельного кино». Каждый из мастеров и пе­дагогов Университета вырабатывает свою тактику и, руководствуясь ей, определяет программу. Это основной принцип существо­вания здесь.

Корр. Вы работаете в театре, кото­рый называется «Школа драматического искусства», правда, название это он получил всего два года назад, когда, собственно, те­атр Васильева стал представлять из себя отдельную самостоятельную организацию. Но понятие «школы», учительства присут­ствует в творчестве Анатолия Александрови­ча уже очень давно. Для вас, одного из первых его учеников, собственный приход в педагогику — закономерность или все же случайность?

Б. Ю. Я понимаю, что, если хочу раз­виваться как художник, мне совершенно не­обходимо заняться преподавательской дея­тельностью. Потому что процесс преподава­ния — это, прежде всего, процесс обучения одного поколения у другого, идущего следом. Я должен всматриваться в их идеи, в их новые чувства, соответственно, и новые сти­ли, в их обращение с материалом, обраще­ние с автором. И учиться у них. Я же просто пытаюсь определить их дар и учусь у их дара, как у специального аппарата, пристав­ленного к времени, учусь настоящему и в первую очередь будущему. Единственная возможность созидания связана сейчас не с некоей производящей фабрикой, а с той тя­гой к творчеству, которую я нахожу у очень молодых людей, еще не отравленных «про­мышленностью». Только она способна поро­дить новое (при этом совершенно конкрет­ное по практическому выходу) дело и удер­жать его дальше, когда оно уже войдет в махину производственных отношений.

Корр. Ваш «московский» взгляд на Университет как принадлежность Ленингра­ду и вообще на то, что происходит сейчас в городе?

Б. Ю. Ленинград — удивительный город, который я очень люблю, с ним у меня уже связана судьба.

Я вижу в Ленинграде массу талант­ливых людей. Практически в любой сфере. О рок-музыке говорить не приходится: в какой-то период новая волна была отдана це­ликом ленинградскому року, и, собственно, весь этот «кайф» и стиль жизни роком при­внесен. Меня радует, что в Ленинграде го­раздо меньше агрессии, чем в Москве. Про­сто идешь по улице, и как-то легко ды­шится. Это тоже громадное завоевание и, может быть, как ни парадоксально, завоева­ние рок-музыки. Вообще Ленинграду свойст­венна мягкость, даже нежность.

Очень люблю ленинградских худож­ников: они сохранили энергичное, живое и разнообразное по идеям искусство. Это не значит, что концепт «вреден», но он не­просто сказался на судьбе московских ху­дожников...

Мне бесконечно нравятся «новые» ленинградские критики: и Миша Трофименков, и Оля Хрусталева, и Сергей Добротворский. Они в высшей степени сведущие лю­ди — и по общему своему уровню, и по осве­домленности в области молодой культуры — «молодой» не в смысле поднадоевшего уже термина, а именно культуры нового поко­ления.

Но, с другой стороны, я очень боюсь этого города: привычка к скоропалительным суждениям и воспитанное долгими годами жизни в столице, как в провинции, «чернушничество», преувеличенно экзальтированная любовь к Достоевскому — породили в Ле­нинграде массу истеричных ракурсов. На территории традиционной профессиональной культуры, особенно театральной, город пре­бывает в нескончаемой истерике, и кроме нее я не нахожу там ничего: ни реаль­ных идей, ни новых деяний. Мне не нравит­ся здесь стиль театрального бытия, отчетли­во тяготеющий к мафиозности: он детерми­нирован неким общим «советом» города, ко­торый долгое время оценивал не только выходящие спектакли, но и предписывал, что, собственно, должно выходить. Сейчас проис­ходят какие-то перемены, но сомневаюсь, чтобы они были действительно радикальными. Боюсь, что наступит время спекуля­ций, поточного торга и одичания.

Корр. Вы говорите сейчас только о театре?

Б. Ю. Да, только. В кино иная ситуа­ция, гораздо более светлая. И связана она в первую очередь с приходом двух людей — Гер­мана и Сокурова. Единственная моя надеж­да — на круг людей, который с ними связан; независимо от того, что сам я придержи­ваюсь иных эстетических взглядов, в частно­сти, на кинематограф... На мой взгляд, можно расходиться в эстетике, но на уровне пове­денческом необходимо найти общий язык. Всем людям, понимающим ситуацию, следует это свое понимание воплощать в практиче­ский результат... На дворе «демисезон», и, может быть, стоит отнестись к нему как к сезону.

Так вот, возвращаясь к впечатле­ниям от города. С одной стороны, истерика, с другой — бесконечный «кайф», в котором пребывает вся новая культура. Этот самый «кайф» — «отключка», «отстег», возведен­ный в эстетику, — замечательная вещь, но мне кажется, что из-за него пропадают, ос­таются в аутсайдерском состоянии, неза­меченными, нераскрытыми очень многие да­рования-люди, которые не способны к «попс-жизни». Именно их я и попытался вытянуть в свою мастерскую.

Корр. А нет ли у вас ощущения, что сейчас ситуация внутри самой новой культуры меняется: вместо «отстега» приходит социализация. То есть, как только кончил­ся андеграунд как таковой, ленинградцы стали резко социализироваться, может быть, даже более резко, чем москвичи.

Б. Ю. Думаю, что изменение формы общения с социумом, в принципе, свидетельст­вует об их чутье на какие-то вещи, происхо­дящие в отечестве. К тому же опыт жития в андеграунде в Ленинграде был гораздо бо­лее полон, чем в Москве. Москвичам всег­да как-то удавалось стабилизировать свое жизненное положение, а ленинградцы пре­красно знают, что такое бремя совершенно «отдельного» существования. И сейчас, ког­да появилась возможность существовать сопричастно, то почему бы нет?

Корр. Расцениваете ли вы создание Свободного университета тоже как момент этой социальной деятельности?

Б. Ю. Я вообще думаю, что сейчас наступило время конкрет­ной художественной деятельности. В какой-то момент было накоплено столько «худо­жественного продукта», что стало необходи­мо этот продукт принести в общество. Сей­час караван снаряжен и отправился; надо вновь вырабатывать продукцию и учиться правилам ее выработки. Пустыня должна быть преодолена... Прошу прощения за этот несколько назидательный тон.