Мы начали понемногу играть. Сначала в квартире, в большой московской коммунальной квартире, где в комнате с эркером возникла студия-гомункул с гигантскими палеозойскими папоротниками, окружающими аппаратуру, где перемигиваются светлячки лампочек на фоне фантастического пейзажа, где летит компьютерный ангел, где странный зайчик играет на барабанчике, и – спрятанный в тумане, у старинного шкапа, Наблюдатель – связанный со своим отражением оптический кентавр. Перламутровые барабаны и планеты, парящие над ними. Выращивается искусственная сценография, искусственная студия, искусственная группа рок-музыки («Солнечная система»). Выращивается внутри, как в стволе, реальной естественной группы, разомкнутой на город («Оберманекен»). Вот так, связанные какими-то невидимыми нитями, воздушными путями, они растут и соединяются на территории спектакля. Одна – полистилистическая, впитавшая все двадцатилетие советской музыки, другая – на грани новейшего стиля, уходящего корнями в декаданс, а кроной в стратосферу, иссеченную авиационными линиями... Так существует спектакль. Перепады рождают динамику, динамика рождает скорость, скорость обладает продвижением.

         «Наблюдатель» стремится к какому-то своему центру, как к центру Земли, чтобы изменить там свой знак, вектор притяжения, по сложным лабиринтам, по подземным рекам («В край лесных, прозрачных озер»). На стенах портреты звезд: U-2, Питер Гэбриэл, Брайан Ферри, Фассбиндер, обнимающий Носферату, – как призраки, вызванные из небытия, как золотистый портрет на сумрачном зеркале. Тема смерти и тема возрождения переплетаются, словно узор в перьях Феникса. Огонь вспыхнет в конце, опалив венецианские парики. Ослепив, перед тем как выпустить на свет, на чистый воздух из дыма Аида.

         Искусственно выращенная студия – это центральный сценографический момент. В ней творится огромный спектакль в форме открытой репетиции. Потом она, вся эта студия с её окнами, стульями, инструментами и фресками, переносится на сцену и там обнаруживает себя как сценография. А та особая мера приближения к реальности, в которой существует художественная ткань, окончательно проявится чуть дальше, хотя она уже мерцает, выпускает миражи, уже сейчас. Стены растворяются в воздухе ночного аэропорта, сумасшедший летчик-инопланетянин танцует на взлетной полосе, преодолевая законы земного тяготения. («Все выше, выше и выше».) Вертикальный взлет под купол поднебесья, плавное парение переносит нас в следующий акт. Обогащаясь за счёт возможностей параллелей, аллегорий, спектакль рождается, как ребёнок, и дальше его существование реально. Связи не всегда мистические и даются опытом, так как в искусстве нет ничего субъективного, есть только то, за что платишь настоящими каплями золотой крови.

         Потом спектакль сделает ещё один шаг, на сцену придет совсем другая сценография, не относящаяся к реальности, проникнутая своим стилем и единством. Что останется на сцене – это студия с чем-то совершенно противоположным. Именно тогда спектакль встретится с тем, каким он был замыслен, сложный по развитию внутренних структур, со множеством линий. Роман о тридцатилетних, о том, как в середине семидесятых все сошлось на одной территории. Рок, как атлант, принял всё на свои плечи в смысле молодёжной культуры, создал новую веру, тогда и возникли советские рок-звёзды. Роман о судьбе первых рокеров, энциклопедический по набору музыкальных номеров. В нём звучит больше тридцати песен. Борис Гребенщиков, «Россияне», «Зоопарк», «Отряд имени Валерия Чкалова», «Кино» и др. Но это не мюзикл, это драматический спектакль, сотканный из снов, действительности, воспоминаний и размышлений...

         Таким образом, это не один спектакль, а три... Три стадии рождения. И, наверное, правильно смотреть его три раза, тогда, может быть, будет понятен замысел. Чувство поступает в копилку опыта, чтобы разум смог его оценить. Надо, чтобы разум был адекватен чувству, его реактивности. Совершается мгновенная магия, которая уже не повторится никогда, хотя, может быть, мы сможем ее повторить, варьируя сценографию: то уходя в квартиру, то возвращаясь в кристалл, многогранную призму третьей стадии. Трёхступенчатый, как ракета, спектакль набирает скорость, отбрасывая отработанные части. Его облик, связанный с причудливой логикой творческого сознания, возникает, материализуется из набросков и репетиций в пространстве, обозначенном двадцатилетием.