Мы разговариваем с Андрюшей после пресс-конференции, той самой, которую можно посчитать завершением этого фестиваля. Будем считать, что я завершаю свой дневник прямо в диктофон, сидя в темной стороне фойе Театра Балтийский Дом.

 

Театр и Его дневник - опыт отрицательного зрения

Весь дневник можно предварить такого рода периодом. «Конечно, ругать собратьев по цеху - дело негожее. В дневнике я, плохой мальчик, позволяю себе думать не озираясь, насколько это возможно в письме. Быть может, и в театральном тексте или речи стоит сегодня быть таким же “не озирающимся”». Уж точно – дневник, неосмотрительно выпущенный в публичное измерение, как гоголевский нос или шварцовская тень понатворит бед для непутевого героя, пока не будет общими усилиями загнан в «приватное». Но время теперешнее настолько развращено всеобщим раскрепощением, что, быть может, при помощи этаких дерзостных каверз, когда клином эксгибиционизма вышибается дух из размягченных нарциссизмом дегустаций, когда только в отрицательном зрении дано нам различить существование другого, мы сможем оказаться в той степени адекватности происходящему, что в стародавние времена называлось стремлением к истине. Впрочем, кто Его знает…

Записки будут располагаться так, как они реально ложились на лист. В этом смысле будет возникать простая проза, описывающая обычную жизнь героя. Потом ее можно будет унять по е-мейлу.

 

Утро. Для меня ночь. 10.02.

Чуть болит нижняя правая часть спины. Потерял очки. Забыл передать Саше Куликовой 200 долларов от её милого супруга Илюши Хржановского. Голова кругом.

 Сыграли, открыли - не провалились «Подсолнухами». Дал интервью каналу «Культура». Каверзные вопросы и простые ответы. Пресс-конференция открытия. Практически не успел ответить ни на один вопрос.

Саша Куликова. Ее впечатления. Она потрясена.

Клим: «Спектакль невероятно красив, но актеры плохие».

Радлов: «Европейский спектакль».

Мне: Игра развивается интересно, но сыро, выходя из берегов, зашкаливая, нервируя и зрителей, и меня. Изнемогаю. Все остальное – накладки. Вертикальную занавеску пришлось закинуть за стул. Не вовремя подняли занавес. Неурядица с репликами. Свет - все тотально перепутано. Затемнено. Херня. Я не управляю этим спектаклем. Это какой-то садомах.

Мой любимый теперь уже мобильник вдруг оказался без роуминга. Теперь не могу никому позвонить. И мне никто. Могу только фотографировать им. Это как у суфиев: «присутствие в виде своего отсутствия».

Спасает ангел-ассистент Кич.

Сюда ехал с Гвоздицким. Душное купе. Почти не спал. С Лией - вдруг подспудный душевный контакт. С Витей вопрос. Впрочем, играл он вдохновенно. Полночи с пьяненьким, забавным, добрым, островным, англиканствующим Радловым. Чуть ватный диалог. Всовывает европеизм. Амбивалентное толерантное сознание - все и вся в том числе и самого себя может превратить в «наоборот».

 

Из разговора:

Херст «Акула в формалине». Цитата из Херста - «Русские безнадежны. То, что придумал я, мог бы придумать любой слесарь, но придумал я».

 

Через пару часов на меня могут нагрянуть Тёма с Машей. Московская фиеста гонится по пятам. Где же я оставил свои очки? Придется покупать, иначе бессмысленны мои хождения на спектакли фестиваля.

 

Все. Попробую уснуть. Но теперь почему-то сна ни в одном глазу.

 

Еще о моем стиле - свободное развитие связки, не прерывая живую актерскую тягу. Отсюда, возможно, - сонливые зоны накопления.

Сейчас подумал о Саше Куликовой, о ее искреннем впечатлении и сердце согрелось.

 

Нет не смогу уснуть. Пойду завтракать.

 

Уснул, но сон прервался звонком. Позвонила Маша, передала трубку Тёме. Они в Питере, идут по Невскому, собираются зайти в Арт-кафе. У Тёмы вчера на вокзале украли мобильник.

 

Вернулся с завтрака. Завтракали вместе с Юно Фоссом. Я спросил на своем «бед инглише», как ему вчерашний спектакль Клима «Сон об осени» по его, фоссовской пьесе. Он сказал, что странно. В смысле, видимо, - неожиданная интерпретация. Но он лайкт.

 

Дистрофичная душа

Климовский спектакль. Почти невыносимый по ритму сад камней, кладбище, берег моря. Витальные треугольники, вступающие в стиль актеры, пробежки ангелов-детей. Камни в пелёнках. Все действие на похоронах бабушки Климом распято, растянуто на целую жизнь. Диалог прерывается паузами, в которых из медленной пустоты восходит атмосфера будущей картины. Это постановка из тех спектаклей, что собираются потом, в сознании, когда ты уже освобождаешься от тяжкой необходимости энергетического соучастия в развертывании свитка из медленно вступающих в физический мир галлюцинаций. Симулякрационная природа образов.

На фуршете сказал Климу, что надо прекращать тратить свою жизнь на воспитание актеров. Только художественное письмо по тряпке, по дереву, по камню. Или - «Акула в формалине». Все равно мы не сделаем из стекла хрусталь. Адекватность. Актеры, зачарованные дудочкой климовского стиля, лишаются собственных свойств, оказываются беззащитными и в итоге стерилизуются, переставая управлять игрой.  Не так ли существует и в нас самих фантазматическими персонажами дрёмы или сна коченеющая в паузах, стерилизованная в депрессиях и надрывах, корчащаяся в стагнации изодранного родства, запутавшаяся в млечной дымке желаний, истраченная в тяготах любовных настроений и меркантильных катастроф существования дистрофичная душа?  На кладбище, на берегу, в театре.

Здесь странным образом закодирован тематический итог фестиваля, хотя даже сейчас, когда я пишу эти строчки или этот комментарий, фестиваль еще не кончился.

 

 

Сейчас утро 7, 6 часов утра

Курю в номере. Перечитываю буклет.

 

Сон.

Снилось, что я в лесистой местности среди странной войны, куда перенесся из каких-то городских приключений. В результате, вполне в романтическом духе, возглавляю русскую часть чеченского отряда. Мы окружены. Во главе чеченцев - этакий бандит Благородный, и непредсказуемо опасный.

Неухватимый в сюжете сон. В нем мы еще обсуждаем там же снимающийся фильм. И странным образом эта смесь режиссуры и войны и то, что происходит в фильме потом оборачивается жизнью и наоборот. В финале чеченцы приходят в наш лагерь. Выхода у них и у нас нет. Мы - одна команда. Но главарь что-то задумал. Я подозреваю, для нашего спасения. В чувстве - благородный гнев и гордость, вплоть до того, что похоже, все мы готовы погибнуть, но не сдаться.

У него - другие планы. Может быть, назревает перемирие, и он хочет сделать нас заложниками, чтобы обелить перед «русскими». Там, внутри сна, еще отдельная эротическая линия. И чтение таинственных романов, и просмотр таинственных видеофильмов, и апокалиптическо-космическая атмосфера - одни воюют, другие парят среди деревьев. И всех волнует кино...

 

Вчера - семинар скандинавской драматургии. Хороший ответ одного драматурга Бартошевичу на вопрос «Вот у вас там свет видит героиня. Это свет что в ее душе - свет спасения или свет гибели?» Ответ: «Она просто видит свет». Они говорят только о том, что реально видят.

Потом были шесть спектаклей-эпизодов из проекта «Мятежники». Я посмотрел два эпизода и отправился спать в гостиницу перед «Ревизором» Фокина в Александринке.

«Мятежники» - это провинциальный вариант панорамы вчерашнего европейского театра. От крикливой мистерии до хай-технолоджи сиэтер перфоманса, как например, - второй эпизод, где два актера на фоне вндеоинсталляции (экран с изображением вавилонской башни) ведут усыпляющий диалог.

Фокинский «Ревизор» с острым Девотченко - первым номером, ярко, точно работающим в облике Облеухова из «Петербурга» Белого. Маленький, инфернальный бандит с абсолютно под алмаз лысой головой. Сокращенная гоголевская пьеса до истории двух беглых бандюков - Осипа и Хлестакова, обчищающих полубезумного городничего с его одуревшей в театральной стагнации «братией», неожиданно пробуждённой для рискованного спектакля. Все это в смеси из грубоватых декораций Боровского и конструктивистских элементов Мейерхольда. Первый акт цельно написан-сочинен Фокиным на языке семидесятых годов прямой постановочной режиссуры. Этот язык органичен для него. Но теперь, окунувшись в опыты нового времени, он пользуется им по-новому, раскрепощено. Неплохо задержалась во втором акте на сцене парадная колоннада из трепа Хлестакова, куда по столичному перенеслось действие - провинциальная даль мейерхольдовского конструктивизма и неймановская близь столичного разгула, дуреющего под бесовским гипнозом вседозволенности. Что, впрочем, не помешало весь второй акт вдруг свести к хорошо хореографически организованной «пошлости» лысых по моде «Хлестаков» париков и ебли в дочки-матери. Конечно, это соответствует действительности, переполненной спермой федеральных иллюзий, где каждая сцена делается с места, раскудрявливаясь ритмичными фуськами, как прыжок в никуда. Сегодня мы можем только грезить о той глубинной перспективе игры, когда действенный эпизод во всем блеске породившей его фантазии и культуры пронизан смыслом целого, а не уплощающей анекдотичностью сюжетного конструкта.

Итак, одной порнографической ненависти к быдлу шизующему, хуеющему во власти недостаточно, чтобы сделать современный спектакль. Сегодняшний Гоголь при всем желании написать фантасмагорию, дотыкивается разве что до Жванецкого с его фатовской сатирой от первого лица - «Я тебя ругаю, чтобы ты меня, государь, потом наградил». Этот Гоголь похож на Вознесенского, который вдохновенно, до пропаганды приторговывал Пастернаком направо и налево и все лез в нобелевские лауреаты, пока не надорвался, упокоившись в тени чужих триумфов.

Вот так парадоксально, вполне с удовольствием посмотрел Фокина и протомился на Климе. Но потом все переворачивается и, видимо, «осознанно скудное» на «художественное» фокинское сочинение пробуждает во мне беспощадный азарт гамбургского счёта к «времени и театру», а климовская полусонная греза навечно задерживается в глубине чувств и сознания акварельным таинством чудесного в своей подлинности волшебного зерцала, в котором отразилось в очередной раз «душевное».

 Пойду завтракать, а потом опять занырну в фестивальный поток.

 

Сейчас 20 минут восьмого

В зеленевеющей дымке дымчатой сини утра выстроилась бороздками фонарных отражений сверкающая даль имперской статной набережной. И там - за далью, призрачным замком Исакий. Впрочем, бородки мне эти сослепу мерещатся. Когда одел очки (нашлись - слава Богу), - обычные русалочьи подрагивания отраженного света в воде, не наглядеться на Неву, - ну точно ткацкий станок в мерцающем беге нитей, леденцовое посверкивание отраженного света. Соблазн гобеленьщику - так бы ткать и ткать.

После «Ревизора» попрощались с Сашей Куликовой, которая на два дня уехала на озвучание в Москву. Вдруг я разглядел в ней клоунессу, а в Киче - ее партнера. Может быть, что-то придумать? Вообще, хочется делать проект в Питере. Здесь прозрачные инфантильные актеры, с которыми хочется работать. Оказалось, что мой лондонский приятель-художник Ваня Кочкарев, тоже в Питере. Гостит у мамы, с которой вместе приехал из Лондона. Там у него дом, сад. Вытащил 20 тонн земли… индийские рабочие. Попросил у меня в Москве пожить, пока я здесь: «Я тебе еще что-нибудь нарисую». Вспоминается его серия - «Пиноккио в картах Таро», как эскизы к будущему проекту. Конечно, пили коньяк и ужинали в бистро в том же доме, где Елисеевский магазин, напротив Александринки.

 

Сейчас вечер 11 часов 7-го

Делать нечего. Пустой город. Прошли с Кичем по Невскому, выпили кофе после «Эдипа» в Театре «На Литейном». «Эдип» - постмодерн на коробке конфет. Упражнение по сценической речи, по пению, по «греческому» стилю пластики. Азарт участия. Зря я обругал спектакль. Пьяненький Радлов тотчас разболтал мое мнение актерам, в частности - чудной Ксении Раппорт. Как писать об этой работе? Конечно, нас всех даже в дискотеках подстерегает рок. Но этого недостаточно для интерпретации Софокла. Вот текст для анонса: «Смесь из программы эротического клуба для женщин «Красная шапочка» с учебными упражнениями ЛГИТМиКа».

 

Сейчас 6:30, утро 9.10.02

Вчера пошел снег. Мокрые большие хлопья.

Вечером – Яжина. Спектакль по двум одноактовкам Виткация. Яжина очень талантлив. Художник гибнет, вступая в запретное. Но другого ему не дано. Художник всегда «Жертва Кобры», даже Яжина - баловень Авиньона. Он прекрасно слышит время, утончен, хватает смыслов для острого стиля. Отлично сложен декаданс конца 90-х с Виткацием. Интермедию разрабатывает хуже, чем сюжет. Активное взаимодействие с «муви». Здесь, может быть,- Кен Рассел.

Вчера - острый разговор на семинаре драматургии - «стыдно быть в союзе с табаковымы и захаровыми».

Вернулся со скудного завтрака. Творожная запеканка, бутерброд с сыром да чай. Кич вовремя разбудил звонком. Сам бы никогда не проснулся. Лег в седьмом часу. Пришел в номер – душно. Открыл окно, там внизу - Питер в снегу, медленно ползут в пробке авто. Белая мгла над Невой, зима в октябре.

В 11 часов у меня прямой эфир на местном TV.

Вчера спектакль Жолдака «Отелло». Ушел после первого акта. Театр жиреет на чужих достижениях. Наглый в своем несчастном «вульгаритме» язык. Беготня, грязь, гиканье, покрикивание, помахивание. Тесное, интенсивно организованное зрелище. Куча-мала физических действий. Спонтанная режиссура, фиксирующая себя в дурных отражениях плохо пересказанных в сбутотенности, взбудораженности авторского сознания, выдающих себя за художественные образы. Впрочем, это по-конвейерному, без особой настойчивости. Аляповатость, грязькость, разухабистость - в хозяйстве все сгодится. Актриса изображает беременную женщину, иногда трясется, как приклеенная Менада. На протяжении всего акта вытирает тарелки. Наверное, потом будут их бить. И, наверное, ими будут убивать. Другая актриса в подвенечном платье приносит красные подушки и красные простыни. Потом, наверное, будет ими кидаться. А, может быть, будут ими душить. Крупный мужчина - Отелло - изредка произносит фрагменты шекспировского текста. Много физических действий. Время девушки и время Матроны. Время войны и время приватных истерик. Все времена одновременны в пейзаже жизни, в пейзаже театра. Девушка в черном кидает ящики через двери. Там их ловят мужчины и возвращают ей обратно. В какой-то момент на голове у всех тоже оказываются ящики. Народу на сцене много, все при деле. Высвободившееся из под «гнета гармонии» сознание вполне по-господски обращается с театром - всем место найдем: «Актер без работы - преступник». Некоторая сумма последовательных и одновременных действий.

 

Руководство к постановке:

1. Запишите последовательность пришедших вам в голову ассоциаций с чужими спектаклями.
2. Заставьте крупный национальный театр воплотить их в последовательности или как придется.
3. По пути воплощения как можно активнее занимайте актеров физическими действиями, впрочем, не требующими особой сноровки и подготовки, иначе, они взбунтуются и, конечно, никаких сомнений.

 

Авантюрная воля подменяет, подминает художественное сознание, одновременно давая ему свободу для подпольных применений. Театр на службе у «распоясавшегося постмодернистского бандюка», обольщённый миазмами пастишного подсознания культуры, с явным удовольствием пейзажит нерастраченную тягу к саморазрушению. Вот здесь и смысл и мораль. Этакое возможно и про меня.

Жолдаки и юханановы сегодня, пожалуй, необходимы театрам, как вампирствующие дуремары с пиявками своих фантазмов, они отсасывают у трупа в ненадобности и невостребованности застоявшуюся кровушку, спермушку, жирок. Ими и жиреют-живут, и балуют со зрителем, делясь с некоторыми вновь обращенными тайным знанием о сладостной бренности всего.

Всю вчерашнюю ночь общался с некой «Ирландской партией сопротивления» в «Пурге». Пили Бехеревку - золотая настойка. Касались липами, дыханием, без поцелуев. Говорили в любви. Девчонка колдовала - «Ты распутный, циничный». Не далась целоваться. Потом пошел первыми крупными хлопьями мокрый снег. Довез её до дома в спальный район. Сегодня на ресепшене вместе с ключом вдруг от нее записка: «Спокойной ночи. Ирландская партия сопротивления». Что здесь? - призыв или прощание.

Уже восьмой час. Через час я пойду завтракать. Сна - ни в одном глазу. Интересно, что когда отругаешь спектакль, он вдруг, как бы освобожденный при помощи этой ругани от заговора, тени, тумана, двойника, проступает в своей истине так человек, испытавший оскорбление, очищается в отрицании.

Быть может, свойство сегодняшнего восприятия театрального спектакля - это острая амбивалентность вещества, когда нельзя быть уверенным, что увиденное, пережитое тобой потом не созреет в глубине сознания во что-то противоположное самому себе. И здесь необходим опыт доверяющего спектаклю размышления. Не аллергическое распространение на окружающих собственного раздражения на пережитую сиену, энергетический или эстетический шок, этическую непереносимость чужой, чуждой грамматики, а в первую очередь - последовательная объективация потенциального смысла. Это особого рода мистериальное очищение сознание от захватившего его Другого, того самого - гневливого и чуткого внутреннего секьюрити, что призван защищать всех иных, принижая сильных.

Сегодня альтернатива в привычном смысле этого слова невозможна. Все сдвинулось. Изменяется, течёт, деформируется. Быть может, это метастазы, но может быть – эволюция. Скорее всего, результаты этой, все более обнаруживающей свою фатальность метаморфозы окажутся неожиданными для всех. Но сейчас альтернатива реке – берег, движению – неподвижность. А альтернатива альтернативе - вкус.

Новая драма синхронизирует себя с культуртрегерским потенциалом времени от лица мощно развившегося, накопившегося комьюнити легче выступать, чем от собственного. Здесь очевидней право на пиар, на всепроникающую интенсивность пропаганды. Проблема не там, где театр не решается «их» ставить, но, может быть, там, где спектакл.ь Драматург, увидев свою пьесу на сцене, вдруг не обнаруживает своего отличия от предыдущих. Таким образом, может быть, впервые, он открывает для себя протеевские свойства театра. Его способность доставлять зрителю сквозь любой текст свои собственные свойства, становление которых ни в коей мере не связано с драматургией. Если драматург хочет реально участвовать в театре, тем более обновить изменить Его, он должен стать Им.

Ночь 4:14. 11.10.02.

Вдруг проснулся с мыслями о Власте (Культур-атташе чешского посольства). Она пригласила сегодня на показ спектаклей Петра Лейбла на видео в консульство. Его самоубийство все еще остается преждевременным ответом на так и не поставленный пока никем вопрос. Почему-то вспомнил один восточный коан - как победить воина, который еще не родился, если ты уже умер?..

Прелестная пара из Амстердама. Танцевальный спектакль. Универсальный язык.

Воплощенная эфросовская модель театра с кантиленой психологической музыки, подхваченная жестом, пластикой, точным танцем, с легкой и бесконечно разнообразной дистанцией к образу. Спектакль в трех эпизодах возможно, сделанных в разное время. Юность - сцена официантки с моряком в прибрежной кафешке. Зрелость - сцена супружеской пары в квартире у ТВ. И старость - двое стариков идут по городу, покупают и затаскивают к себе кровать, чтобы на ней умереть.

Элементарные, банальные схемы-конструкты сюжета изумительно неожиданно разрабатываются в микромире танца. Особенно, конечно, она - прозрачная и волнующая. Замечательная. Прелестно кораблик уплывает с картины в финале первого эпизода, унося от нее суженого морячка. А в начале - полоскание тряпки в ведре озвучивается морем. Захотел с ними делать «Синюю птицу». Дама из Амстердамского института театра. Улыбчивая, симпатичная. Надо с ней поговорить о возможном взаимодействии.

Далее некто Эренбург со спектаклем «Оркестр». Ушел с первого акта. Театр студенческих миниатюр. Много брызгаются, обливаются, раскидывают листки, изображают отвратительное. Тоже очень азартны. «Азарт» этот как некое особое качество инфантилизма. Беременная курит в туалете и обгладывает селедку. Парень, брызгая слюной в прологе небрежно перечисляет в капустническом надрыве (О, этот неистребимый источник питерской показушности!) типы театров - от Мейерхольда сквозь Арто к Виктюку. Другой парень изображает раскаряченного больного просветлённого дебила дауна. Медсестра, прижимая его клешню к накладной груди, читает Песнь Песней как любовное письмо от него, неизвестный, но западающий ей в душу текст. Два калеки-ветерана - один без рук, другой без ног, смотрят на задницы уборщиц, которые потом садятся к ним на колени. Пианист лезет под юбку руководительнице оркестра. Некая девственница запирает в сортире сумасшедшею косую мамашу. Сценки, сценки, сценки. Актерские этюды, наброски, экспроприированные незатей-левой режиссурой. Пролог сморкается. Из носа выпадает резиновая сопля. Он долго растирает ее о штаны. Два гея бреются и говорят о том, что хотели бы усыновить ребенка. Потом качают пустую тряпку-пеленку. Брызжет фонтанчик из резиновой пиписьки несуществующего младенца, смывая с лица сперму пены. Актрисы часто встают в позу рака, раздвигают ноги. Одна - в черных трусах, другая в пестрых, третья - в розоватых штанишках и т.д.

Итак, добрые геи и уборщицы, русский бандюк-бедолага, за границей избивающий свою верную подружку, калеки-ветераны, не потерявшие вкус к жизни, всеприемлющая и чувствительная медсестра, провиденциальный дебил. Казалось бы, правильный набор фигур для полноценной партии с сегодняшним днем. Но рисунок игры грубоват, и по эстрадному экстравертно-однозначен. Панковско-клинической эстетикой слишком тычут в зрителя, уплощая смысл до простенькой сопереживаловки-сосмеяловки с неказистой нашей, корявой, но такой человечной житьбухой-чернухой. Впрочем, есть Ануй, здесь - для фона и дистанции. Неразвитость эстетического заставляет дрейфовать уплощенную до надрывной пародийности энергетику в пароксизмы доксы, из которой, как из ловушки для наивного и азартного сознания, нет выхода, кроме как в неистребимую самоувлеченность каракатицами карикатуры и стенгазеты, где темы меняются, эстетическое воспалено, но способ письма и качество мышления остаются до невыносимости прежними. Вот уж воистину идеология в технологии. Как-то Питер миновал эту грамоту. Впрочем, тоже и у «мятежных» итальянцев.

Сегодня буду смотреть «Родню» - мюнхенскую постановку Остермайера. Проблема в природе существования актера. Проблема в неразличённости до сих пор этой проблемы. И, конечно, - отсутствие взрослого сознания. Инерция стиля - от неё надо избавляться при помощи пауз в работе. Переключение дискурса здесь не поможет. Глубинные фигуры речи и мышления не подчиняются способу говорения и письма. А они-то и есть источник стиля. Работа с ними связана с фундаментальным обновлением сознания, в «тайне переживания судьбы», что происходит не только в печали и вдохновении одиночества, но и в пересечении с Другим.

Широкоформатный экран из прозрачной сетки отделяет зал от сцены. Теперь это и является той самой четвертой стеной, на которой были вывешены на целый век догматы Станиславского. Новая «театральная Догма» делает стену прозрачной. В спектакле Остермайера «Родня» по пьесе 20-х годов, чье действие через пятидесятые перемещено театром в 70-е. ровное одновременно узковатое и широкоформатное течение жизни потревожено только участием вещества этой драмы из крестьянской жизни баварской провинции в острых социальных разборках, при помощи которых предъявляет счёт современной полифонической эстетике новое удачливое поколение европейской режиссуры. Этот прекрасно аранжированный умным вкусом бытовой спектакль по-брехтовски со тщанием и расчетом, присущем современному театральному языку тщательно, изящно и подробно разворачивает простенький сюжет, где молодуха-служанка соблазняет вдовца-хозяина, одновременно и прижимистого и беззащитного посредника между временами - временем наступающим, уже не помнящим ни родства ни совести и тем, что уходит вместе с такого рода пиесами, где вялотекущая шизофрения меркантильного существования передана в смачном швабском диалоге-диалекте с почти документальными подробностями.

Итак, это вполне успешный спектакль, хорошо сделанный режиссером, и сыгранный актерами с хорошим и точным чувством среды и знанием типажей. Прижимистый лавочник и его навязчивая увядающая сноха-авантюристка, золушка-служанка, с опасной хваткой быстро созревающей хищницы, богатый дядюшка, непутевый экзальтированный отпрыск, мечтающий стать художником. Узковатая полоска авансцены, павильонно выгороженная в гостиную дома-лавки, снежок за стеклянными дверьми во втором акте, заглядывания случайных прохожих, рок 70-х из приемника, вереница жизненных неотвратимостей, сотканных из денег и рядом лежащих возможностей, а так же простых инстинктов и чувств. Все это на протяжении двух абсолютно ровных актов, отструганных в новоевропейском формате «соцдогматизма», сводится в неразрубаемый узел, где в вопиюще качественно смонтированной бытовухе размножается бацилла «подглядывающего ока», под воздействием которой театральная цивилизация мутирует в сторону реалити-шоу и тараканьих гонок телесериалов. Для многих из петербургских зрителей тотальное отсутствие «метафизического» оказалось столь непереносимым в этом царстве прагматики, что они перешли границу дозволенного и эмигрировали из самого преуспевающего сегодня в Европе режиссёрского театра в неучтённую пока еще театральным искусством сутолоку питерского вечера. Туда им и дорога, «мерзким сибаритам», а я остался с теми, кто знает цену суровым законам витальной экономики, которую «munchner kammerspiele» в своем аналитическом спектакле предлагает нам как отчетливый в неувядающе-мерзостном прагматизме источник новоевропейской реальности. И здесь бытовуха оборачивается мифом, а «жизни мышья беготня» - художественным жестом, где умело законспирированная художническая левая оппозиция к назревшим реалиям европейской цивилизации пользуется всеми ее (цивилизации) возможностями и предпочтениями для осуществления тотального подрыва, до поры сокрытого от нее самой, в облике новой моды. Потом долго сидел, как мудак, ожидая «Партию ирландского сопротивления». Так, как-то невразумительно, эта «партия» навязывает затяжной флирт. Поздравил амстердамцев, сказал им о «Синей птице». Вроде даже загорелись. Их менеджер - улыбчивая, молодая, из Амстердамского института театра, будет завтра говорить с Шубом. Здесь некая затыка может получится, ибо мне предстоит с ним еще разговор и о Ханта-Мансийском проекте. Впрочем, как будет, так будет. Решил не говорить с Шубом вообще ни о чем, фатум крепчает. «Партия» звала завтра с утра в Эрмитаж на выставку мексиканского искусства. Я сказал, что с ней мне интересней, чем с мексиканским искусством, а она почему-то обиделась, или мне это показалось.

Кич ушел, кстати, после первого акта Остермайера. И вообще, он, по моему, чуть влюблен в Сашу Куликову. Еще сегодня я смотрел на видео «Чайку» Лейбла в чешском консульстве. Поставлена свободно, в чуть приторной эстетике, где капризы индивидуального стиля и вкуса иногда подменяют смысл, подчиняя себе живую непрерывность чувств актеров. Главное у Лейбла:

- высвобождение театрального языка из-под серого канона изложения, соблазн и обаяние подчас гибельного прыжка в «сочиняющее» театра. Кстати, сегодня я вспомнил сон с Лешей Шипенко. Что-то такое из этого вполне пророческого сна я ощущаю на себе в эти фестивальные дни - Атлантида-2. Опять чую ее вокруг. Конечно, ругать собратьев по цеху - дело негожее.

И все-таки, я продолжу этот дневник, хотя внутри согласился с тем, что отдаю его на растерзание публичности. Хотя вечером, после читки Кичу у него на квартире, решил не печатать. Таким образом, могу продолжить и напечатать. Сегодня днем в ТЮЗе - пьеса Кати Садур «Учитель ритмики». Та самая, что когда-то она читала мне у меня в квартире, предлагая постановку. Спектакль – дрянь – фальшивка. Игра непереносимо-фиктивна. Пьеса звучит претенциозно и беспомощно. Каша из чеховских реминисценций в тексте и площадной игровой тип постановки взаимно пережигают, аннулируют друг друга. В самом замысле спектакля - убийственная для него ошибка. Настаивая на ней, режиссер и актеры оказываются за пределами эстетического. Это интерьерная пьеса, требующая подробной до натурализма выверенной организации жизни в доме отдыха. Тогда, возможно, могла бы прозвучать авторская дистанция к Чехову. Такого рола диалогическую и сюжетную конструкцию нельзя скандировать да еще и в столь неумело обеспеченной дистанции к чувствам персонажей. Когда смотрел, думал об опасности коварного внутритеатрального мирка, в котором, как в колдовском тумане, перестаешь различать добро и зло, фальш и подлинность. Все крикливы, резвы, и однозначны. История вырождается до пошловатой интриги выбора, который никак не совершается роковой молодухой (здесь – альтер эго автора) между сыном и отцом. Между новым, настающим временем в виде пустоватого студенческого наигрыша и тем переделкинско-коктебельским укладом писательской жизни, что когда-то поразил не только юную Катю Садур, но и целые поколения «отечественных литераторов» в самое то самое.

Пообедали вблизи от ТЮЗа расположенной кафешке. Подали нам, то есть мне, Кичу, Алене Карась, Лене Ковальской, и ее сынишке Глебу холодную солянку и смешно на мою просьбу о масле объяснили, что это масло подается только в бутербродах с сыром.

На секунду прерву «диктовку».

 

Получается, что жизнь дневника превращается в жизнь двойника. Я теперь письмо отправляю в речь. Происходит какой-то странный, в «обратной перспективе» процесс. Обычно у меня речь преобразуется в письмо. А здесь самоутоленное интимное переживание, возникшее в виде дневникового текста, теперь превращается в речь, чтобы потом опять быть «переведённым» в публичное письмо.

«Театр и Его дневник» еще правильнее было бы писать так «театр и Его дневник» - оставляя с заглавной только ЕГО.

Это парафраз из названия Арто, в котором Театр и Двойник написаны с большой, а ОН с маленькой.